Иван Ефремов

Иван Ефремов, автор, чьи произведения для меня стоят особняком. По духу, по манере изложения, по своему мировоззрению этот писатель очень близок мне. Единственное, что Ефремова отдаляет - это его материалистическая концепция мироздания, а это, извольте заметить, не мало. Однако, следует учитывать время его жизни  и биографию этого замечательного человека.

Моё повторное возвращение к художественной литературе началось именно с книги Ивана Ефремова "Туманность Андромеды". Роман настолько сильно повлиял на меня, что в моей первой книги "Иллюзия свободы" главному герою была присвоена фамилия этого советского писателя, кроме того в тексте давался прямой намек на причину такого выбора. Цитирую:         - "... и социалист до глубины души, космополит, нашедший свою Андромеду..."

Основная черта Ефремова, которую можно найти в любой главе его любой книги, - это вера в человека, в его возможности, которые могут быть открыты при постоянном самосовершенствовании.

Гармоничное развитие тела, души и разума, незнающее границ, вот залог идеального общества, которое пытается создать Иван Антонович на страницах своих романов.

Я не собираюсь детально разбирать философские концепции Ефремова в данном очерке, так как он является, лишь, вступительным словом. В следующих нескольких статьях мы побеседуем о таких книгах, как "Час быка", "Лезвие бритвы" и, конечно же, "Туманность Андромеды". Так что все заметки на моем блоге, припадающие на концовку апреля и первую половину мая, будут посвящены Ивану Антоновичу Ефремову. И это, скорее всего, не случайно, ровным счетом, как и то, что данная заметка появилась именно сегодня, двадцать второго апреля. Между прочим, в этот день родился Иван Ефремов.

Вечная память ему и земной поклон за его литературное наследие, которое мотивирует думающих людей к самопознанию и самосовершенствованию!

Свобода! Равенство! Братство!

Ну а как же – «Свобода! Равенство! Братство!» - провозглашенные французской революцией? Неужто и здесь никаких уроков для нас? Отчего же, уроки, конечно, есть, и серьёзные. Лозунги прекрасные, но революция-то буржуазная, а потому и плоды её соответствующие. Свобода! Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все, что угодно, в пределах закона. Когда можно делать всё, что угодно? Когда имеешь миллион! Даёт ли провозглашенная свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё, что угодно, а тот, с которым делают, всё что угодно. Равенство? У нас ни копейки, у соседа миллион, а в остальном вы… равны конечно… Братство? Братство действительно великая движущая сила человечества, только сколько его ни провозглашай, откуда ж оно возьмется, если его нет в действительности? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не отдельная личность, не «я» должно хлопотать о праве своей равноценности со всем остальным, но «я» должно всего себя пожертвовать обществу. Но западная личность не привыкла к такому ходу дела: она требует права, она требует личностного комфорта, она хочет делиться – ну и не выходит братства… Что ж, скажете вы мне, надо быть безличностью, чтоб быть счастливым? Разве в безличности спасение? Напротив, напротив, говорю я, не только не надо быть безличностью, но именно надо стать личностью, даже гораздо в высшей степени, чем та, которая теперь определилась на Западе. Главный признак величайшего развития личности, высочайшего его могущества, высочайшей свободы собственной воли – способность к вполне сознательному, никем не принужденному самопожертвованию себя в пользу всех. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер, можно сделать только при самом сильном развитии личности… Но тут есть один волосок, один самый тоненький волосок, но который если попадется под машину, то всё разом треснет и разрушится. Именно: беда иметь при этом случае хоть какой-нибудь самый малейший расчет в пользу собственной выгоды. Но буржуа без выгоды жить не способен, а потому ему и недоступен такой идеал личности, да и невозможен в буржуазном обществе по самой его природе…

(взгляд Ф.М. Достоевского)

Отрывок из книги "Ирония любви"

- Не отставай! – крикнул Серега, плетущемуся позади, Ромке.

- Сбавь темп, ты же не один, - пыхтя, пробурчал парень. Солнце уже скрылось за высокой горой, к которой они бежали, но воздух все равно был теплым, слава богу, хоть не сухим, так как с одной стороны море, а с другой зеленое покрывало гор, смягчали его. Ромка был без футболки, и его тело уже после первого километра покрылась каплями пота. Наконец-то, парни выбежали с улиц жилых домов на просторную равнину, укрытую виноградными полями.

- Через виноград побежим, - крикнул Серега и направился к дороге пролегающей внутри виноградника. Эта оранжевая полоса, разделяющая зеленые посадки винограда, была первым усложнением для Ромы на этой марафонской дистанции. Она была сделана из насыпи сухого и пыльного песка, в который кроссовки бегунов погружались наполовину, от чего бежать стало значительно тяжелее. Неожиданно из винограда выскочил «белый Бим черное ухо и глаз», грозно рыча и лая на парней. Это был питбультерьер с вытянутой, как конус, мордой. Некоторые считают такие мордочки даже очень милыми, но Ромка в тот момент был совсем другого мнения. Хорошо, что Серега не растерялся, и, резко остановившись, замер и начал ласковым голосом рассказывать песику, что он хороший. Видимо, парень говорил искренне, поэтому питбуль перестал лаять и рычать. Тут уж и подоспел хозяин собаки, прогуливающийся по винограднику. Забрав своего пса, он пошел своею дорогой, а ребята продолжили свой маршрут. За виноградником началась лесополоса, по которой бежать было намного приятней, не только из-за свежего запаха сосен, но и из-за хвойного покрытия земли, в которое не проваливались кроссовки. Однако, следует отметить, что наклон равнины стал круче, так как здесь начиналось основание горы, и уже приходилось бежать вверх. Полоса сосен закончилась, и широкая тропинка начала сужаться. Теперь уже ребята бежали между кустарниками и деревьями без листьев, но с колючими и сухими ветками. Так как тропинка была очень узкой, то Ромкина спина и плечи часто подвергались царапанью, поэтому он, смотря на, всё дальше и дальше удаляющуюся, спину Сереги, который был в футболке, злился на друга, что тот ему не посоветовал перед их пробежкой тоже накинуть какую-нибудь рубашонку. Бежать становилось  всё тяжелее, так как наклон выгибался всё круче и круче в гору, а тропинка была усеяна мелким щебнем, на котором можно было легко уйти в занос на повороте и улететь в колючие кусты. Ромка уже бежал из последних сил, чувствуя, как от усталости горят его ноги. Дыхания тоже не хватало, и он, все больше и больше, замедлял темп своего движения. Наконец-то, гора приняла резкий наклон и ее поверхность стала каменной. Теперь Ромке пришлось бежать как бы на четвереньках, придерживаясь руками за выступы скалы. Точнее говоря, он уже карабкался по скале, а не бежал. Наступил момент, когда парень физически не мог уже продолжать путь, дыхания не хватало, а усталость достигла своего пика. Ромка остановился и сел на склоне горы, упершись спиной о скальную поверхность, поднимающуюся под углом не менее чем в пятьдесят градусов. И в этот момент его охватил страх, так как был он уже довольно высоко и понял, что спускаться гораздо опаснее. Ему даже пришла в голову мысль, что вот так, сидя на попе, он будет медленно слазить вниз, осторожно перебирая ногами и руками.

- Ромка, давай вставай! Я тебя жду на вершине! – донесся голос друга. Парень повернул голову и увидел, что Серега стоял на самой вершине горы, до которой ему еще надо было пролезть метров триста, при этом у вершины наклон становился еще круче.

- С меня и этого хватит, я устал! – крикнул Рома, хотя, на самом деле, он успел немного отдохнуть и справился бы с усталостью. Ему просто было страшно подниматься выше.

- Ты прошел уже четыре пятых пути, неужели не дойдёшь оставшийся отрезок? – прокричал друг с вершины.

- В следующем году обязательно доберусь до конца, - ответил Ромка.

- Давай лезь! – нервно крикнул Серега, после чего уселся в позу лотоса, спиной к Роме.

- Не буду, - сам себе под нос пробормотал парень. «А что поменяется в следующем году?» - задал мысленно вопрос Рома. «Альпинизмом я заниматься не собираюсь. Какая разница между этим годом и следующим? Мне просто страшно, но ведь страх сам по себе никуда не денется, его нужно побеждать, двигаясь дальше. Да, ты устал, у тебя ужасно болят икроножные мышцы, но ведь я знаю, что ты сможешь. Ты просто боишься. Конечно, ты привык идти по накатанной дорожке, когда не надо преодолевать никаких преград. Хватит, я не трус». Ромка поднялся на ноги и, повернувшись лицом к скале, продолжил карабкаться вверх.

- Красавчик, наконец-то! – обрадовался Серега, увидев забравшегося на вершину Рому. – Смотри, мы здесь, как Боги! – он провел рукой по горизонту, который вырисовывали вершины других гор. Над этими зелеными верхушками плыли розово-золотые облака. Сидя на одной из таких вершин, ты, на самом деле, ощущаешь какое-то величие. Там внизу виноградники казались зеленой тетрадкой, на которой были расчерчены поля для игры в крестики-нолики. Многочисленные отели и дома города были словно выложены из карт на письменном столе. Вся их бурлящая жизнь за последние дни этого отдыха в эти минуты стала какой-то мизерной и игрушечной, и лишь высокие горы, в компании которых сидели ребята, гордо смотрели на них.

Символизм Гофмана

Не читал ничего столь сказочно-иллюзорного, но в то же время так тесно переплетающегося с реальностью, как романы Гофмана. "Золотой горшок" и "Крошка Цахес" меня тронули меньше чем "Песочный человек", может быть потому, что в последнем автор в наименьшей степени использовал свою фантазию. Однако, все три романа схожи между собой ключевыми идеями и стилистикой. Знаете, тема двойственности мира (во всех проявлениях) - одна из любимейших тем писателей и философов, и это не удивительно, так как процесс борьбы материи и духа присущ всему, в том числе, каждому человеческому сознанию. От того и я (как мне чувствуется) одной рукой держусь за канат, привязанный к огромному шару, накаченному гелием, а другой - за цепь, которая оканчивается золотым якорем. Вот так и живу между небом и землей. В принципе, это можно обозвать разными понятиями, к примеру, широта души, вмещающая в себя, как чистейшие порывы духа, так и низменные телесные инстинкты; или сказать, что человеку присущи две сущности, одна из которых ищет удовольствия в земных утехах, а другая тоскует по вечности. Можно еще много чего придумать, но не это важно, а - то, что каждому из нас присущи два начала, просто у каждого они по-разному развиты. Поэтому конректору Паульману очень трудно понять Ансельма, Натанаэль считает бездушной Клару, а Зигмунд смеется над Бальтазаром.
Гофман совершенно очевидно пытается изобразить иллюзорность сказочного мира для материалистов (в его романах этот тип людей он называет - филистерами), и, в то же время, его реальность для идеалистов (поэтических душ). Впрочем, мне трудно было понять, читая его книгу, как сам Гофман относится к данному двоемирию. То ли он пытался показать, что это лишь бегство от пугающей реальности в свой внутренний мир иллюзий, то ли это попытка разгадать тайну когда-то потерянной Атлантиды (аллегорию с Атлантидой он сам проводит в одном из романов)? Не знаю, однако, мне кажется, что Гофман не высмеивает эту попытку попасть в волшебную страну (обрести духовное просвещение на земле). Мне кажется, что таких поисков жаждала душа Эрнста Теодора Амадея. Хотя, судя по его псевдониму (к своим двум реальным именам, он добавил еще одно - Амадей), то разум невольно заставляет вернуться к первому предположению, будто эта двойственность существует только в сознании человека (раздвоение личности), и тогда это уже трактуется как негативное явление.  
Также в книгах Гофмана очень остро стоит проблема подмены личности на "социального двойника". Вероника мечтает не об Ансельме как о личности, а как о возможности получить своеобразный образ жизни. Поэтому она с такой легкостью обменивает Ансельма на Геербранда (роман "Золотой горшок"). В принципе, она могла бы его с такой же ловкостью поменять на сотни других женихов, способных подарить сережки и устроить беззаботную (в материальном смысле) жизнь. Человек может обмениваться без потерь на другого человека, если сущность обоих — имущество, положение, место в бюрократической иерархии. И если эта проблема скрыта за экраном символизма в романе "Крошка Цахес", то в "Песочном человеке" она полностью обнажена. Не надо обладать сверхразвитым абстрактным мышлением, чтобы понять, в ком наиболее ярко изображен "социальный двойник". Заводная кукла Олимпия – это как раз скопление всех возможных штампов, нужных обществу для признания человека, и ничего больше. Обществу, оказывается, не нужна человеческая душа, не нужна индивидуальность, вполне достаточно механической куклы. Но тут тревожный вопрос крадётся в душу: "Почему же такой духовный человек, как Натанаель, променял "живую" Клару на эту куклу?"
И вот именно постановка этой проблемы наиболее впечатлила меня. (Не следует забывать про время жизни Амадея, он начал творить на рубеже веков (18-19 столетия) и именно он стал одним из открывающих "золотой век литературы" писателей.  Многие, ныне признанные, гении слова, уже, имели возможность читать Гофмана. Достоевский перечитал всего Гофмана на  русском и на языке оригинала).
Натанаэль, который сочиняет стихи и ищет духовной красоты, влюбляется в Олимпию. Как так??? В отличие от него, Ансельм (роман "Золотой горшок") и Бальтазар (роман "Крошка Цахес") не придают своего идеала. Они отчаянно пытаются выбраться из "стеклянной колбы", им ненавистна пошлая реальность мира, и они, всё-таки, попадают в желанное волшебное царство, несмотря на попытки темных сил помешать. Почему же тогда Натанаэль позволяет украсть свои глаза? Вот тут-то мы и понимаем гениальность Гофмана, сумевшего показать, что духовная тяга присуща каждому человеку, и сама по себе она - нейтральна, но в процессе ее познания (осуществления) человек выбирает направление, куда поведет его эта духовная тяга. Он либо возвысится до небес, либо провалится в подземелье. Натанаэль же позволил темным силам украсть свои глаза. Причина тому - эгоизм! Он желал признавать лишь собственное видение и ничье другое, поэтому он изначально готов был сменить истинное видение и ступить на темный путь.
Напоследок, хотелось бы обратить внимание на одну деталь, которую почему-то не замечают критики (хотя может быть эта крошечная деталь  -  плод моего воображения, и Гофман не вкладывал такой дополнительной смысловой нагрузки в роман "Песочный человек" ). Имя куклы - Олимпия. Что такое "Олимп", думаю, никому разъяснять не надо. Кукла создана руками человека. Глаза куклы сделаны по образу глаз Натанаэля, поэтому и не мог он от них оторваться. Кто-то умело воспользовался самой насущной идеей человека, и забрал у него свой взор на мир. Если бы, к примеру, в книге Гофмана имя было не Олимпия, а - Христиана, то сожгла бы писателя святая инквизиция.
Кстати, сам Гофман в своих романах упоминает о брахманах и "Бхагавад-гите", то есть напрямую отправляет читателя к индуистским ведическим текстам (по этому поводу ничего не могу сказать, так как с ними, ведическими текстами, не знаком).

Чехов

Вчера случилась возможность перечитать некоторые повести и рассказы Чехова. Знаете, я рад, что решил вернуться к этому автору на зрелом этапе своих взглядов на жизнь. Так как читая его рассказы в юношеском возрасте, не находил в них ничего особенного. Они мне казались чересчур обыкновенными житейскими историями (о мальчике, который шантажировал свою сестру, о чиновниках, унижающихся перед начальством, о выпившем человеке, беседовавшем с дворовым псом, о докторах и больницах, и о многом другом), которыми Чехов решил поделиться с нами то ли от скуки, то ли от желания высмеять наши глупые предрассудки.

Сегодня же вам могу сказать следующее: "Невозможно полностью осознать красоту в простоте, не пройдя через запутанные лабиринты разума в поисках вечных законов. Чем больше ты блуждаешь по этому философскому лабиринту, тем яснее понимаешь, что возвращаешься к отправным простым истинам, и более того, находишь красоту в этих истинах, и постепенно начинаешь любить жизнь, не требуя обоснованных причин для этого!"  

В чем же я для себя нашел ценность творчества Чехова? Антон Павлович ввел очень важный образ героя в своих произведениях, который до него так открыто не критиковался. Это образ человека, который боится жить (безусловно, негативный персонаж). С самой практической стороны жизни этот образ наиболее ярко раскрыт в повести "Человек в футляре". Аллегория с гробом, как идеальном футляре для человека, ищущего спокойствия, уединения и размеренности, имеет наибольшую степень убеждения в ошибочности такого образа жизни, какой вёл "антропос" Беликов. Со стороны любви и боязни проявления своих чувств этот образ отображается в Алёхине (раccказ "О любви"), который осознает свою ошибку слишком поздно. "Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе". В философском же смысле данный образ гениально раскрыт в повести "Палата №6" (в тех двух тоненьких сборниках произведений Антона Павловича, которые я вчера прочел, эта повесть, по моему мнению, - самая сильная как в литературном, так и в философском плане. Кстати, мне еще очень понравился рассказ "Скрипка Ротшильда"). В диалоге между Иваном Дмитриевичем (больной из палаты №6)  и Андреем Ефимовичем (доктор, впоследствии пациент зловещей палаты №6) раскрывается взгляд Чехова на извечную философскую проблему борьбы материализма и идеализма. Я не отвлекаюсь на ряд других важнейших вопросов, которые поднимаются в повести, например, таких как приспособленческая двойная мораль общества, ибо другие вопросы были и до Чехова раскрыты в полной мере. Но вот именно образ человека, боящегося жить, поэтому пытающегося убежать в миры своих грез (не важно каких, они могут быть даже самими чистыми, в настолько белых одеждах среди небесных ангелов, что никакой "Ариель" не отстирает те пятна грязи на этих сияющих чистотой накидках, в которую можно вляпаться на Земле, если спустится на нее с этих небес), ярко описан Чеховым, при этом не просто показана проблема, а автор демонстрирует свое негативное отношение к этому вопросу.  По-моему, Антон Павлович пытается примерить эти два крайние философские направления. Я тоже считаю, что в этом есть необходимая потребность. Ведь не чувствовать жизни, не восхищаться ею, можно только перестав быть человеком. "Чтобы презирать страдание, быть всегда довольным и ничему не удивляться, нужно дойти вот до этакого состояния, - и Иван Дмитриевич указал на толстого, заплывшего жиром мужика, - или же закалить себя страданиями до такой степени, чтобы потерять всякую чувствительность к ним, то есть, другими словами, перестать жить".

В общем, у Чехова есть еще много других поучительных рассказов, сквозь которые пробивается ироническая усмешка автора. Мне кажется, что Антон Павлович имел великолепное чувство юмора, и с ним невозможно было соскучиться.     

Читайте Чехова! Любите жизнь! 

Отрывок из «Истории установления христианства», написанной Вольтером в 1736 году.

Любая секта, любая школа может быть полезна только своим чисто философским учением; ведь люди не станут лучше, если бог будет в Слове, или в двух Словах, или ни в одном? Какое имеет значение для счастья людей, что бог воплотиться пятнадцать раз на берегах Ганга или сто пятьдесят в Сиаме, или один раз в Иерусалиме?

Самое лучшее, что могли бы сделать люди, это принять религию, которая бы походила на самый разумный способ государственного управления. А между тем это разумное человеческое правление заключается в справедливом распределении наград и наказаний; таковой должна быть и наиболее разумная религия.

Как только люди приняли догмат о существовании души  и затем о ее бессмертии, ничто, казалось, не могло быть более логичным, чем заявить: бог может вознаградить нас или покарать после смерти в зависимости от нашего поведения. Сократ и Платон, которые первыми высказали эту мысль, тем самым оказали человечеству огромную услугу, обуздав преступления, над которыми не властен закон.

Иудейский закон, приписываемый Моисею, ничего не обещал в виде вознаграждения, кроме вина и елея, и ничем не угрожал – разве что коростой или язвами на голенях; следовательно, это был закон невежественных и примитивных людей.

Объединившись с Александрийскими последователями Платона, первые ученики Иона Крестителя и Иисуса моли бы создать добродетельное и полезное общество, нечто подобное секте терапевтов в Египте.

Приходится признаться со всей искренностью и восхищением, что филадельфийцы, которых называют квакерами или трясунами, и были до настоящего времени этим народом терапевтов, сократиан или ранних христиан, о которых мы только что упоминали; говорят, что для того, чтобы быть смыми достойными уважения людьми на земле, им недостает только привычки говорить и жестикулировать без кривляний. До сих пор они не имеют ни храмов, ни алтарей, как это было в обычаи у ранних христиан в течении 150 лет; они трудятся как первые христиане, помогают друг другу и ненавидят войну. Если подобные нравы сохранятся, то эти люди будут достойны того, чтоб управлять вселенной, так как, используя свои иллюзии, они научат и других тем добродетелям и той морали, которую сами исповедуют. По-видимому, христиане первых веков начали точно также, как сегодняшние филадельфийцы, но их неистовство, приверженность к догматам и ненависть к другим религиям вскоре погубили то, что было хорошего и полезного у первых христиан, которые в какой-то мере подрожали ессеям; вначале они презирали храмы, все эти воскурения, свечи, очистительную воду, священников, но вскоре и у них самих появились священники, очистительная вода, воскурения и храмы. Сто лет они жили милостыней, а их последователи стали жить вымогательством; наконец, сделавшись господами положения, они принялись поносить друг друга, превратились в клеветников, клятвопреступников, убийц, тиранов и палачей.

Во всех вероисповеданиях существовали великие люди и особенно милосердные люди, но они были бы еще более великими и благими, если бы яд религиозной предвзятости не влиял на их добродетель.

Заклинаю всякого священника, который внимательно прочтет столь очевидные истины, изложенные в этом небольшом труде, сказать самому себе: «Я богат только благодаря вкладам моих соотечественников, которые некогда малодушно снимали со своих близких последнюю рубашку, чтобы обогатить церковь. Неужели у меня хватит подлости, чтобы обманывать их потомков и варварства, чтобы их преследовать? Ведь, прежде всего я человек, а уже потом духовное лицо, поэтому исследуем перед лицом бога все то, что мне предписывают разум и человеколюбие. Если я буду поддерживать догматы, которые издеваются над здравым смыслом, то это означало бы, что я просто сошел с ума, а если я использую свое влияние, чтобы заставить восторжествовать эти абсурдные догматы, в которые я сам не могу верить, то значит я – отвратительный тиран. Поэтому будем наслаждаться богатствами, которые нам достались ни за что, ни про что, и перестанем впредь обманывать и притеснять».

Ни одна полезная истина не возникла, в этом нет сомнения, в результате кровавых распрей, которые опустошая Европу и Азию, начинались для того, чтобы выяснить, имело ли вечное и вездесущее существо дочку или же скорее сына, был ли этот сын зачат до или после сотворения мира, единосущен ли он своему отцу или отличается только по своей природе; был ли он рожден на земле или на небесах, умер ли во время ужасной казни, воскрес ли он, спустился ли в преисподнюю и вкушаем ли мы с тех пор его тело и пьем его кровь; имел ли этот сын одну или две природы, составляли ли эти две природы два лица, был ли святой дух сотворен только дыханием отца или дыханием отца и сына и представляет ли святой дух одно существо с отцом и сыном?

Мне представляется, что мы созданы не для подобной метафизики, а для того, чтобы почитать бога, обрабатывать землю, которую он нам дал, и помогать друг другу в сей краткой жизни. Все теперь об этом знают и все об этом говорят, кто во весь голос, кто про себя. Наконец-то, фанатизм и религиозные преследования начинают вытесняться мудростью и справедливостью.

Вольтер, 1736 г

Мартин Иден

Одна из тех книг, после прочтения которых, душе становится так тесно, что кажется, еще чуть-чуть и ее совсем расплющит под свинцовой тяжестью несовершенного мира. Несомненно, людей, способных познать красоту и самоотверженно пуститься на поиски истины, во все времена была лишь жалкая кучка на фоне бескрайних барханов простого народа , который не мог понять этих гениев, а гении не могли смириться с приспособленческой моралью общества.  В том-то и беда таких гениев, по-моему!

Сразу бы хотелось уточнить, что я не принимаю философской позиции Мартина Идена. Во-первых, я категоричный противник теории Мальтуса, во-вторых, теорию эволюции могу трактовать как частные случаи боле глобального процесса, а ни как целостную систему познания мира. По большому же счету, также следует помнить, что любые философские теории – это, лишь, призрачная попытка человеческого разума познать абсолютную истину.

Для себя сделал вывод, что надо стараться быть выше теорий, ибо они могут привести на ложный путь, который заканчивается обрывом и падением в темную бездну. Жаль, что «в тот самый миг, когда он понял это, сознание навсегда покинуло его» (этими словами заканчивается роман).

В своей дальнейшей литературной деятельности я вижу необходимость поиска объединяющей идеи. Слава Богу, два маяка в мятежном океане, охваченном ужасным штормом, сияют настолько ярко, что могут помочь отчаявшимся судам спастись.

Напоследок скажу, что очень сочувствовал Мартину Идену и всем сердцем пережил ту боль, которая стальным клинком вонзилась в его сознание.

«Давным-давно! Эта мысль сверлила его мозг. Ведь всё это было написано давным-давно! Вот ты теперь угощаешь меня, а когда-то ты предоставлял мне умирать с голоду, отказывал мне от дома, знать не хотел только за то, что я не шел служить. А все мои вещи уже тогда были написаны. Теперь, когда я говорю, ты почтительно молчишь, не спускаешь с меня благоговейного взора, ловишь каждое моё слово. Я говорю тебе, что твоя партия состоит из взяточников и проходимцев, а ты, вместо того чтобы возмутиться, сочувственно киваешь головой и чуть ли не поддакиваешь мне. А почему? Потому что я знаменит! Потому что у меня много денег! А вовсе не потому, что я – Мартин Иден, славный малый и не совсем дурак! Если бы я сказал, что луна сделана из зеленого сыра, ты бы немедленно согласился с этим, во всяком случае, не стал бы мне противоречить, потому что у меня есть целые груды золота. А ведь работа, за которую я их получил, была сделана давным-давно, в те самые дни, когда ты не ставил меня ни в грош и плевал на меня».

На одном из экземпляров своего романа Джек Лондон написал в апреле 1910 года: «Это – книга, которую не поняло большинство критиков. Написанная как обвинение индивидуализма, она была истолкована, как обвинение социализма… Да будь Мартин Иден социалистом, он бы не погиб».